Зеркало грядущего - Натали О`Найт

Валерий мгновенно насторожился, вспомнив, что в тарантийском дворце нужно держать ухо востро и следить за каждым словом и жестом. Он почуял, словно гончая, унюхавшая зайца, что все разговоры об утерянной доблести изнеженных сынов Аквилонии предваряют нечто важное, и не ошибся. Троцеро повернулся к нему и спросил как бы небрежно, но небрежность эта была нарочитая, намеренная, и Валерий со всей отчетливостью понял, что ради одного этого вопроса Троцеро, должно быть, и затеял с ним беседу.

– Не таких ли признаний о неразумности некоторых деяний наших властителей… – (Принц отметил про себя, что искусный в придворных речах граф за весь разговор не назвал ни одного аквилонского имени) – домогался от тебя барон Торский во время пира? Я заметил, вы говорили с ним?

«Я бы мог поклясться, что за весь вечер ты и двух раз не взглянул в нашу сторону, старый лис», – усмехнулся про себя Валерий, однако вслух предпочел отозваться со сдержанной деликатностью:

– Я восхищен вашей наблюдательностью, месьор. Действительно, бельверуский дуайен выражал озабоченность положением дел в королевстве. Однако за всеми его осторожными порицаниями государя за бездействие, тонкими намеками о нужности сильной руки, в которой, якобы, нуждается Аквилония, похоже, стоят его собственные размышления, рождением своим обязанные доброму аргосскому вину. Не думаю, чтобы устами Амальрика говорил его сюзерен, – а какое нам дело до нелепых измышлений самого немедийца.

Троцеро с сомнением покачал головой, однако, не желая спорить с Валерием, повернулся туда, где по-прежнему вихрилось шумное веселье?

– Посмотри-ка, – произнес он оживленно, – кажется, сейчас будут показывать живые картины. Я с детства был охоч до этого зрелища…

Валерий перевел взгляд на многоцветное буйство карнавала, где придворные шуты выкатили в центр двора огромные сани: на них была установлена шатровая мельница, искусно сделанная из реек и холстины. Ее фасад напоминал чудовищную личину, четыре огромных крыла непонятным образом вращались, а на верхушке красной крыши виднелось гнездо аиста. К нелепому ветряку, под хохот и улюлюканье толпы, толстые шуты, в чьих глянцевых лысинах отражались плюющиеся огни шутих, подтащили упирающегося осла, нагруженного мешками с зерном. Тот ревел, махал хвостом, прижимал развесистые уши и явно не желал участвовать в представлении. Валерий догадался, что картина показывала знаменитую мельницу глупцов, которая ловит и перемалывает межеумков, превращая их в достойных аквилонцев, и не смог сдержать улыбки:

– Ах, если бы этот ветряк и в самом деле лечил от глупости, ему, воистину, нашлось бы немало работы в нашем королевстве…

Но Троцеро, казалось, не расслышал его реплики, и как ни в чем не бывало продолжил разговор, не сводя, однако, глаз с представления. Со стороны казалось, что оба всецело поглощены красочным зрелищем, и вероятным соглядатаям пришлось бы подкрасться достаточно близко, чтобы заметить, как шевелиться их губы:

– Что касается Амальрика, то я предполагал нечто подобное, – заметил граф вполголоса. – Не удивлюсь, однако, если ты умалчиваешь о том, что он еще говорил тебе, ибо знал твоего отца, который также отличался завидной скрытностью, а норовом и статью ты явно удался в него. – Он вдруг вздохнул тяжело, с видом человека, несущего на плечах своих огромную тяжесть. – Но я не враг тебе, Валерий, и посему не стоит прятать свои мысли. Боюсь, что за словами барона стоит нечто большее, чем пьяная болтовня. Ведь не зря в городе семь дней подряд видели беркута, что клекотал на шпиле тарантийской ратуши, а это предвещает большую смуту и раздоры в стране. Так что постарайся, мой друг, сколь возможно подробнее передать мне слова сына Тора. Быть может, мы еще сумеем искоренить зло, которое, как мнится мне, сеет этот немедийский волк, точащий клыки на доверчивых аквилонских агнцев.

Валерий внимательно посмотрел в глаза хозяина Пуантена и, не найдя в них ничего, кроме тревоги и напряженного внимания, постарался как можно точнее воспроизвести ему давешний разговор. Троцеро озабоченно погладил лезвие стилета через сафьяновые ножны на своем запястье.

– Не могу понять лишь одного, – протянул он. – Отчего вдруг такие разговоры ведет именно немедиец? Я бы понял еще, если бы то был ты, принц, или твой брат, но Амальрик – что ему за корысть?

– Потому мне и кажется, что страхи ваши беспочвенны, граф. Немедиец ничего не выиграет, если более воинственный государь воссядет на трон Аквилонии, ибо Немедия будет первой, куда устремятся его взоры. – Валерий утомленно вздохнул, не чувствуя в себе сил разбираться в хитросплетениях аквилонской политики. – Так что оставьте тревоги, граф, и не терзайте себя понапрасну. Это ночь так действует на вас. Ночные страхи и усталость…

– Сомневаюсь, – натянуто отозвался Троцеро, обескураженный тем, что опасения его не встретили должного отклика у младшего друга. – И боюсь, придет час, когда ты вспомнишь наш разговор, Валерий, и пожалеешь, что не поверил мне…

Принц не ответил, но внезапно дрожь пробрала его, несмотря на теплый осенний вечер, и, подобрав сброшенный перед пляской шерстяной плащ, окрашенный мареной, он резким жестом накинул его на плечи.

Внезапно крупные капли холодного дождя забарабанили по каменной кладке двора, вмиг спугнув жаркие хороводы крестьян и вельмож, спутав музыку и заставив завизжать и рассмеяться пестрый выводок благородных аквилонских дам, веселившихся наряду со всеми.

Валерий закутался поплотнее и поднял голову вверх, – холодные капли разбились о лоб, забрызгав глаза, и потекли по щекам.

– Гроза… – произнес он медленно, думая о другом. И обернулся к посуровевшему графу: – Полагаю, стоит вернуться в замок, иначе мы вымокнем насквозь.

– Да, гроза приближается, – подтвердил Троцеро, также погруженный в свои мысли. – И горе тому, кого она застигнет врасплох…

ОБРАЗ КРОВИ

Неспешно, зорко глядя по сторонам, небольшой отряд наемников спустился с холма и, миновав наполовину сжатые поля, подъехал к деревне. Конан, нахмурившись, покосился на вывороченный с корнем частокол. Какая же сила, подумалось ему с невольным уважением, способна так расправиться с толстенными стволами деревьев в человеческий рост вышиной и толщиной в пол-обхвата. Заостренные сверху, на полроста вкопанные в землю, бревна частокола должны были служить надежной защитой укрывшимся за ним крестьянам от любой напасти, однако нападавшим, кто бы они ни были, удалось невероятное. Всюду, куда ни глянь, валялись выдернутые из земли колья, иные разбитые в щепы, иные переломленные пополам. Конан знал, что, даже несмотря на всю его необычайную физическую мощь, он едва ли сумел бы сделать что-либо подобное.